Василий Шукшин СУД Пимокат Валиков подал в суд на новых соседей своих, Гребенщиковых. Дело было так. Гребенщикова Алла Кузьминична, молодая, гладкая дура, погожим весенним днем заложила у баньки пимоката, стена которой выходила в огород Гребенщиковых, парниковую грядку. Натаскала навоза, доброй землицы... А чтоб навоз хорошо прогрелся, она его, который посуше, подожгла снизу паяльной лампой, а сверху навалила что посырей и поставила ша'ять на ночь. Он шаял, шаял, высох и загорелся огнем. И стена загорелась... В общем, банька к утру сгорела. Сгорели еще кое-какие постройки, сарай дровяной, кизяки, плетень... Но Ефиму Валикову особенно жалко было баню: новенькая баня, год не стояла, он в ней зимой пимы катал... Объяснение с Гребенщиковой вышло бестолковое: Гребенщикова навесила занавески на глаза и стала уверять страхового агента, что навоз загорелся сам. - Самовозгорание! - твердила она и показывала агенту Ефима палец. - Понимаете? Это "самовозгорание" вконец обозлило и агента тоже. - Подавай в суд, Ефим, - сказал он. - А то нас тут за дураков считают. Валиков подал в суд. Но так как дело это всегда кляузное, никем в деревне не одобряется, то Ефим тоже всем показывал палец и пояснял: - Оно бы - по-доброму, по-соседски-то - к чему мне? Но она же шибко грамотная!.. Она же слова никому не дает сказать: самозагорание, и все! Муж Гребенщиковой, тоже агроном, был в отъезде. Когда приехал, они поговорили с Ефимом. - Неужели без суда нельзя было договориться? Заплатили бы вам за баню... - Это уж ты сам с ней договаривайся, может, сумеешь. Я не мог. Мне этот суд нужен... как собаке пятая нога. - Не нарочно же она подожгла. - А кто говорит, что нарочно? Только зачем же людей-то дурачить! Самозагорание... - Самовозгорание. Это бывает вообще-то... - Бывает, когда назем годами преет, да в куче - слежалый. А у ней за одну ночь самозагорелся. Не бывает так, дорогой Владимир Семеныч, не бывает. Владимир Семеныч побаивался жены, и его очень устраивало, что дело уже передано в суд и, стало быть, чего тут еще говорить. Без него все решится. - Разбирайтесь сами. - Разберемся. И вот - суд. Суд выехал из района но другому случаю, более тяжелому, а заодно решили пристегнуть и это дело, погорельское. Судили в сельсовете... Шел Ефим на суд, как курва с котелком, - нервничал. Вспомнил чего-то, как один раз, в войну, он, демобилизованный инвалид, без ноги, пьяный, возил костылем тогдашнего предсельсовета Митьку Трифонова и предлагал ему свои ордена, а взамен себе - его ногу. Его тогда легко могли посадить, но сам Митька "спустил на тормозах", в суд не подал, хотя долго после этого пугал: "Подать, что ли, Ефим? А?" "Ну да, а я сейчас, выходит, иду человека топить, - думал Ефим. - На кой бы она мне черт сдалась, если так-то, по-доброму-то?" И вспоминал, как гладкая Алла Кузьминична, когда толковала про самовозгорание, то на Ефима даже не глядела, а глядела на страхового агента; мол, Ефим Валиков все равно не поймет, что это такое - самовозгорание. Протез Ефим не надел, шел на костылях - чтоб заметней было, что он без ноги. Ордена, правда, не надел: хватит того, что нашумел с ними тогда, после демобилизации. "С другой стороны, если каждый будет поджигать вот так вот, я с одними костылями и останусь на белом свете. А то и самого опалят, как борова в соломе. Так что мое дело правое". Гребенщикова была уже в сельсовете, посмотрела на Валикова гордо, ничего не сказала, не поздоровалась, отвернулась. "Ох ты, горе мое, горюшко! - не желает мамзель с нами здороваться", - посмеялся сам с собой Ефим. Он не то чтобы обиделся, а захотелось, чтобы этой "баронке" так бы прямо и сказали: "Чем же тут гордиться-то, милая? Подожгла человека, да еще нос воротишь!" Судья, молодой мужчина, усталый, долго смотрел в бумаги, потом посмотрел на Аллу Кузьминичну, на Ефима... - Рассказывайте. Ефим подумал, что надо, наверно, ему первому начинать. - Видите ли, в чем тут дело: вот эта вот гражданка... - Вы уж прямо как враги - "гражданка"... Соседи ведь. - Соседи, - поспешил Ефим. - Да мне-то весь этот суд - собаке пятая нога... - А подаете. - Дак она же платить нисколько не хочет! А баня была новая, у меня вся деревня свидетели. - Как все это произошло, Алла Кузьминична? - Я разбила парничок и немного подогрела навоз... - Подожгли его? - Да, но он некоторое время погорел, потом я его завалила влажным навозом. Он, очевидно, хорошо прогрелся и самовозгорелся ночью. - Во! - изумился Ефим. - Да я, можно сказать, родился на этом навозе! Я как себя помню, так помню, что ворочал его, - так уж за всю-то жизнь изучил я его, как вы думаете? Потом, не забывайте: мы каждый год кизяки топчем! Уж я его ворочал-переворочал, это тнавоз, как не знаю... - Товарищ Валиков отрицает, что навоз может самовозгореться. У него в практике этого не было... Ну и что? Судья смотрел на Аллу Кузьминичну, кивал головой. - Нельзя же на этом основании вообще отрицать этот факт. Вы же понимаете, что надо же считаться с научными данными тоже, - продолжала Алла Кузьминична. Судья все кивал головой. "Счас докажут, что я верблюд", - затосковал Ефим. - Я понимаю, что товарищу Валикову нанесен материальный ущерб, но объективно я тут ни при чем. С таким же успехом могла ударить гроза и поджечь баню. Моя вина только в том, что я этот парничок разбила у ихней баньки. Но она одной стеной выходит в наш огород, поэтому тут криминала тоже нету. - Она хорошо подготовилась, Алла Кузьминична. "Надо было ордена надеть", - подумал Ефим. - Я выражаю сожаление товарищу Валикову, это все, что я могу сделать. Судья закурил, с удовольствием затянулся и без всякого выражения, просто сказал: - Надо платить, Алла Кузьминична. - Почему? - Алла Кузьминична растерялась. - Что? - Почему платить? - Что, неужели судиться будете? Стыдно, Алла Кузьминична... Алла Кузьминична покраснела. - Вы что, тоже отрицаете самовозгорание? - Да какое, к дьяволу, самовозгорание! Обыкновенный поджог. Неумышленный, конечно, но поджог. Вам это докажут в пять минут, и будет... неловко. Договоритесь по-человечески с соседом... Сколько примерно баня стоит. Валиков? Ефим тоже растерялся и второпях - от благодарности - крепко занизил цену. - Да-она, банешка-то, хоть называется новая, а собрал-то я ее так, с бору по сосенке... - Ну, сколько? - Рублей двести, двести пятьдесят так... Да мне только лес привезти, я сам срублю! У них же машины в совхозе, попросить директора... Што, им откажут, што ли? - Там ведь еще что-то сгорело? - Кизяки, сараюха... Да сараюху-то я из отходов тоже сделаю... - Двести пятьдесят рублей, - подытожил судья. - Мой совет, Алла Кузьминична: заплатите добром, не позорьтесь. Алла Кузьминична молчала, не смотрела ни на судью, ни на Ефима. - Не могу же я сразу тут вам выложить их!.. "Ах ты, гордость ты несусветная!" - пожалел ее Ефим. И кинулся с подсказками: - Да мне их зачем, деньги-то? Вы привезите на баню две машины лесу. Ну и заплатите мне, как вроде я нанял человека рубить... Рублей шестьдесят берут, ну и кормежка - двадцать: восемьдесят рэ. А там сколько с вас за две машины возьмут, меня это не касается. Может, совсем даром, меня это не касается. А оно так и выйдет - даром: вы молодые специалисты, вам эти две машины с радостью выпишут по казенной цене. Это мне бы... - Согласны? - спросил судья Аллу Кузьминичну. - Я посоветуюсь с мужем, - резко сказала Алла Кузьминична. "Ну, тот парень не ты, артачиться зря не станет". С суда Ефим шел веселый. Ему очень хотелось кому-нибудь рассказать, как проходил суд, какой хороший попался судья, как он дельно все рассудил и какой, между прочим, сам Ефим - пальца в рот не клади. Едва дотерпел до дома. Жена Ефима, Марья, сразу - по виду мужа - поняла, что обошлось хорошо. Ефим смело вытащил из кармана бутылку и стал рассказывать: - Все в порядке! Ох, судья попался!.. От башка! Сразу ей хвост прищемил. Как, говорит, вам не стыдно! Какое самозагорание? Подожгла, значит, надо платить. - Гляди-ко! - Што ты! Он ей там такого черта выдал, она не знала, куда глаза девать. Вы же, говорит, видите: человек на одной ноге... - Ефим всегда скоро пьянел, не закусывал. - Да он, говорит, вот возьмет счас, напишет куда надо, и тебе зальют сала под кожу. У него, грит, нога-то где? Под Москвой нога, вот где, а ты с им - судиться! Да он только слово скажет, и ты станешь худая... Марья понимала, что Ефим здорово привирает, но, в общем-то, ведь присудили платить за баню! Присудили. - Господи, есть же на свете справедливые люди. - Фронтовик. Его по глазам видно. Эх ты, говорит, ученая ты голова, не совестно? Проть кого пошла?! Да он, грит... - Хватит лакать-то, обрадовался, - сердито заметила Марья. - Ты бы вот не лакал счас, а пошел бы да отнес человеку сальца с килограмм. Приедет мужик-то, ребятишек покормит деревенским салом. - А то не видят они этого сала... - Да где?! Магазинное-то сравнишь с нашим! Иди выбери с мяском да отнеси. Да скажи спасибо. А то укостылял и спасибо не сказал небось. Мужик-то вон какое дело сделал! Ефим подивился бабьему уму. "Правда, по-свински вышло: мужик старался, а я, как этот..." - Пить со мной он, конечно, не станет: он человек на виду, нельзя... - Отнеси сальца-то. - Отнесу! Я для такого человека ничего не пожалею! Может, ему денег немного дать? - Деньги он не возьмет. За деньги ему выговор дадут, а сальца - ну, взял и взял гостинец ребятишкам. Ефим слазил в погреб, отхватил добрый кус сала - с мяском выбрал, ядреное, запашистое. Радовался жениной догадке. "До чего дошлые, окаянные!" - думал про баб. Завернули сало в чистую тряпочку, и Ефим покостылял опять в сельсовет. Шел, радовался, что судья теперь тоже останется довольный. "Ведь отчего тик много дерьма в жизни: сделал один человек другому доброе дело, а тот завернул оглобли - и поминай как звали. А нет, чтобы и самому тоже за добро-то отплатить как-нибудь. А то ведь - раз доброе человек сделал, два, а ему за это - ни слова, ни полслова хорошего, у него, само собой, пропадает всякая охота удружить Кому-нибудь. А потом скулим: плохо жить! А ты возьми да сам тоже сделай ему чего-нито хорошее. И ведь не жалко, например, этого дерьма - сала, а вот не догадаешься, не сообразишь вовремя". Ефиму приятно было сознавать, что он явится сейчас перед судьей такой сообразительный, вежливый. Он поостыл на холодке, протрезвился: трезвел он так же скоро, как пьянел. "Люди, люди... Умные вы, люди, а жить не умеете". Судья еще был в сельсовете, собирался уезжать. - На минутку, товарищ судья, - позвал Ефим. - Пройдемте-ка в кабинет... От сюда вот, тут как раз никого. Домой? Судья устало (отчего они так устают? Неужели судить трудно?) смотрел на него. - Ребятишки-то есть? - Где? - Дома-то? - У меня, что ли? - Но. - Есть. А что? - Нате-ка вот отвезите им - деревенского... С мяском выбирал, городские с мясом любят. Нашему брату - на физической работе - сала давай, посытнее, а вам - чего?.. - Ефим распутывал тряпицу, никак не мог распутать, торопился, оглядывался на дверь. - Вам повкусней надо... такое дело. Это ж надо так замотать! - А что это вы? - Сальца ребятишкам отвезите... Судья тоже невольно оглянулся на дверь. Потом уставился на Ефима... - Что? - спросил тот. - Я, мол, ребятишкам... - Не надо, - негромко сказал судья. - Да нет, я же не насчет суда - дело-то теперь прошлое. Я думал, ребятишкам-то можно отвезти... А что? Это ж не деньги, деньги я бы... - Да не надо! Вон отсюда! - Судья повернулся и сам вышел. И крепко хлопнул дверью. Ефим остался стоять, наклонившись на костыли, с салом в руках. Вот теперь он понял, до боли под ложечкой понял, что не надо было с салом-то... Он не знал, что делать, стоял, смотрел на сало. В кабинет заглянул судья. - Сюда идут... уходи! Заверни сало, чтоб не видели. Побыстрей! Только на улице сообразил Ефим, что ему теперь делать. "Пойду Маньке шлык (1) скатаю. Зараза". (1) "Скатать шлык" - отодрать за волосы, взбить их на голове шапкой. (Авт.)